<b>Василий Пригодич</b> (Сергей Сергеевич Гречишкин)<br/>Василий Пригодич член Союза писателей Санкт-Петербурга. Родился 24 марта 1948 г. в Берлине. В 1971 г. окончил отделение русского языка и литературы филологического факультета Ленинградского государственного университета. В 1971-1973 гг. работал старшим редактором в журнале "Правоведение". В 1973-1985 гг. служил в Институте русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР (Рукописный отдел, Блоковская группа сектора Новой русской литературы). <br/>Автор трех сборников стихов: Василий Пригодич. Картонные личины. Стихи (Л., 1990). 48 С.; Василий Пригодич. Пришелец земли. СПб., 1995).128 С.; Василий Пригодич. ВЕТЕР В НИЧТО (СПб. Издательство "Геликон Плюс". 2001). 208 С. <br/>Первая "поэтическая" публикация: Василий Пригодич. Из книги "Картонные личины" // Грани. Издательство "Посев". 1982, N 126. С. 49-57., <br/>Автор 120 "бумажных" публикаций (статьи, публикации документов, подготовка текстов, комментарии), посвященных творчеству Андрея Белого, Александра Блока, В.Брюсова, М.Волошина, А.Ремизова, Ф.Сологуба, В.Зоргенфрея, Ю.Балтрушайтиса, Б.Пастернака и т.д. Публиковался в издательствах: "Наука" ("Литературные памятники"), "Художественная литература", "Советский писатель", "Советская Россия" и др. <br/>В сетевом журнале "Русском переплет" ведет обозрение <a href="http://www.pereplet.ru/kot/">"Кошачий ящик Василия Пригодича"</a>. <br/>Печатался в журналах и газетах: "Новый мир", "Звезда", "Русская литература", "Новое литературное обозрение", "Новый журнал", "Wiener slawistischer Almanach", "Вести" (Израиль), "Вести" (Таллинн), "Лондонский курьер" и др.<br/>Примечание. <br/>Фотография, на которой Сергей Сергеевич Гречишкин изображен с подлинными регалиями (в частности, великий рыцарский крест) единственного в православном мире Ордена православных госпитаЛЯРОВ (ни в коем случае не госпитальеров — католики), учрежденного в 1974 г. архиепископом и президентом Кипра покойным Макариосом и бароном С.С. фон Беннигсеном. В 1980-е годы в Орден было принято несколько петербуржцев, что вызвало досужие сплетни о масонстве и проч. чепухе.<br/><b>Некоторые публикации:</b><br/>1. В.Я.Брюсов. Переписка с Андреем Белым. В.Я.Брюсов. Переписка с Вячеславом Ивановым (вступительные статьи и публикации С.С.Гречишкина, А.В.Лаврова, Н.В.Котрелева) // Литературное наследство. Т. 85. Валерий Брюсов. М., 1976. С. 327-545. <br/>2. С.С.Гречишкин. Архив А.М.Ремизова // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1975 год. Л.. "Наука", 1977. С. 20-45. 3. С.С.Гречишкин. Ранняя проза Брюсова // Русская литература. 1980, N 2. С. 200-208. <br/>4. С.С.Гречишкин. Новеллистика Брюсова 1900-х годов (сборник рассказов и драматических сцен "Земная ось") // Русская литература. 1981, N 4. С. 80-90. <br/>5. С.С.Гречишкин, А.В.Лавров. О стиховедческом наследии Андрея Белого // Структура и семиотика художественного текста. Труды по знаковым системам. Вып. 12. Тарту, 1981. С. 97-146. <br/>6. С.С.Гречишкин, Л.К.Долгополов, А.В.Лавров. Примечания // Андрей Белый. Петербург. Роман в восьми главах с прологом и эпилогом. Литературные памятники. Л., "Наука", 1981. С. 641-692. <br/>7. С.С.Гречишкин, А.В.Лавров. Комментарии // Борис Пастернак. Воздушные пути. Проза разных лет. М., "Советский писатель", 1982 (М., "Советский писатель", 1983). <br/>8. С.С.Гречишкин. - Иннокентий Анненский.Юргис Балтрушайтис. Максимилиан Волошин // История русской литературы. Том четвертый. Литература конца XIX — начала XX века (1881-1917). Л., "Наука", 1983. С. 471-479. <br/>9. Валерий Брюсов. Повести и рассказы. Составление, вступительная статья и примечания С.С.Гречишкина и А.В.Лаврова. М., "Советская Россия", 1982 (М., издательство "Правда".1988). <br/>10. С.С.Гречишкин, А.В.Лавров. Биографические источники романа Брюсова "Огненный Ангел" // Ново-Басманная, 19. М., "Художественная литература". 1990. С. 530-580). <br/>11. Д.И.Луковская, В.И.Морозов, С.С.Гречишкин. Сперанский: Краткий очерк жизни и деятельности // М.М.Сперанский. Жизнь, творчество, государственная деятельность (сборник статей). СПб., 2000. С. 3-67. <br/>12. Василий Пригодич. Начальник тишины (6 стихотворений) // Новый журнал. 2000, N 2. С. 69-72.<br/>Биография с <a href="http://prigodich.8m.com/html/bio/bio.html">сайта Василия Пригодича</a>.<br/>Виктор Топоров. <a href="">Над гнездом академической кукушки</a><br/>Не стало Сергея Сергеевича Гречишкина, известного многим в Сети как Василий Пригодич. Смерть его в аккурат между Невским экспрессом и «Хромой лошадью», между Милорадом Павичем и Вячеславом Тихоновым прошла, разумеется, незамеченной.<br/>Сергей Сергеевич скоропостижно скончался на 62-м году жизни 3 декабря в 7 утра. А в два часа дня началось очередное ежегодное собрание членов Союза писателей Санкт-Петербурга, в котором он (как, кстати, и в ПЕН-клубе) долгие годы состоял. Память Гречишкина почтили вставанием в общем ряду ушедших из жизни за отчётный период.<br/>Традиционно бездомных писателей («домишко», подаренный им губернатором Матвиенко, за что её и воспел поэт Кушнер, не более чем фикция) приютил на сей раз Институт русской литературы (Пушкинский Дом), благо его новый директор Вячеслав Багно — член того же союза. <br/>Здесь, в Пушкинском Доме, Сергей Сергеевич проработал двенадцать лет (1974—1985) и ушёл отсюда отнюдь не по собственному желанию. Был уволен, судился, выиграл, был восстановлен на службе по суду и лишь после этого подал всё-таки заявление об уходе. <br/>Поминки по С.С. Гречишкину прошли 5 декабря в том же Пушкинском Доме. По инициативе Багно, (младшего) друга юности. При участии цвета петербургской филологии, естественно. Но никак не более того. Да ведь и странно было бы по-другому. <br/>Сергей Сергеевич Гречишкин долгие годы был другом и неразлучным соавтором нынешнего академика <a href="http://www.chaskor.ru/article/lavrovyj_venok_lavrovomu_listu_3017">Александра Васильевича Лаврова</a>, ведущего специалиста по литературе Серебряного века. <br/>Словосочетание «Гречишкин — Лавров» превратилось тогда в нечто вроде фамилии горячо любимого обоими Иванова-Разумника. Причём разумником в этом творческом тандеме поначалу был именно Гречишкин. <br/>Шестидесятилетию академика Лаврова, иначе говоря Лаврушки, я весной посвятил <a href="http://www.chaskor.ru/article/lavrovyj_venok_lavrovomu_listu_3017">колонку</a>. <br/>И опять-таки странно было бы, посвяти я колонку шестидесятилетию Гречишкина. То есть, наверное, так и надо было поступить, и зря я такой возможностью не воспользовался, но в редакции наверняка призадумались бы: а достаточный ли это информационный повод? <br/>На писательском собрании нам раздавали (точнее, продавали) сводный справочник двух союзов писателей на восемьсот персон. Гипотетическую сетевую версию справочника я предложил озаглавить «Кто все эти люди?». А уже на самом собрании поинтересовался у одного из выступающих, кто он такой. <br/>Оказалось, председатель секции поэзии. В ней-то, кажется, и состоял поэт Василий Пригодич. Или в секции критики и литературоведения вместе с Багно и Лавровым? Ведь писал Пригодич и литературную критику с эссеистикой, и печатал почему-то исключительно в эмигрантских изданиях: «Лебедь», «Русский переплёт», лондонский «Курьер». <br/>Зазывал туда и меня. Платят, заманивал, по двадцать пять долларов за статью! <br/>Жену, доктора юридических наук, профессора, научного руководителя многих ныне знаменитых политиков, называл Марфушкой. Себя — Дедушкой Котом или Судаковатым Котом. Судаковатого, впрочем, придумал я на совместном крымском отдыхе в далёком 1978 году, и только как уточняющий эвфемизм. Поначалу Серёжа охарактеризовывал себя резче. «Ну, какой ты мудак? — возражал я ему. — Кто угодно, только не мудак!» <br/>Дружили мы с ним сорок пять лет. В последние двадцать лет даже не пунктирно, а точечно. Встречаясь раз в год всё на тех же писательских собраниях, изредка перезваниваясь или переписываясь по электронной почте. <br/>Несколько лет назад Сергей Сергеевич с Дженеврой Игоревной окончательно обосновались в пригородном Петергофе, куда раньше они уезжали только на лето. Сейчас все его друзья вспоминают Серёжину мантру: «Приезжай ко мне в Петергоф: погуляем, пообедаем»... Кажется, так никто и не приехал. <br/>Официальная (точнее, не столько официальная, сколько общественная) версия его биографии гласит: в первой половине жизни занимался — и блистательно занимался! — филологией, во второй — ушёл в поэзию и в критику. <br/>Простенько, но со вкусом. <br/>Всё это и верно, и неверно. Жизнь Сергея Сергеевича была куда полнее, причудливее и, безусловно, трагичнее. <br/>Став инвалидом в сорок лет (серия тяжёлых инфарктов и инсультов), С.С. Гречишкин прожил ещё двадцать с лишним лет в неизменном убеждении, что он а) умирает; б) совершенно счастлив. <br/>При встречах с ним я не раз думал: как же ты, мужик, ошибаешься! Ты ведь практически здоров и при этом глубоко несчастен. <br/>Серёжа происходил из полуноменклатурной советской семьи: его отец был врачом-рентгенологом в чине полковника. <br/>Так или иначе, познакомился я с ним — начинающим поэтом, убеждённым гуманитарием и, разумеется, круглым отличником — в литературном клубе «Дерзание» Дворца пионеров, куда, уже будучи студентом филфака ЛГУ, регулярно заходил поглядеть на «младую поросль». Стихи Серёжины (с протестом против войны во Вьетнаме) я, естественно, разгромил, и мы, вопреки этому, сразу же подружились. <br/>Сейчас, задним числом, мне кажется, что я тогда преподал ему чуть ли не самый первый урок антисоветизма, с которым он — правильный мальчик из правильной семьи — до тех пор просто-напросто не сталкивался. <br/>Урок не урок, но впоследствии антисоветизм стал для него и для Саши Лаврова своего рода пунктиком, чтобы не сказать манией. Фантомная ненависть к СССР и ко всему советскому… что может быть нелепее? А вот, поди ж ты… <br/>На филфак Серёжа поступил в тот же год без блата и несмотря на трудности. Это был «сдвоенный» год — поступали и после десятого класса, и после одиннадцатого — и конкурс, соответственно, был двойным, а курс оказался очень сильным. <br/>Среди соучеников Серёжи — зав. рукописного отдела Пушкинского Дома Татьяна Царькова, филолог с международной репутацией Георгий Левинтон, прозаик Михаил Веллер, докторов и кандидатов наук как грязи… <br/>И, разумеется, Лаврушка, которого Серёжа сразу же высмотрел, полюбил (как младшего брата и сына одновременно, хотя разница в возрасте у них минимальная) и решительно взял под крыло. Гречишкин был не по возрасту солиден, Лавров — диковато инфантилен; с самого начала всем и каждому было ясно, что блестящую научную карьеру сделают оба и, скорее всего, вдвоём. <br/>Серёжа был солиден не только в учении. Чрезвычайно красивый и ещё более импозантный, он имел успех у противоположного пола (да и кто бы не имел его на сугубо женском факультете?); имел, но своим успехом не пользовался. <br/>Рано женившись на столь же благополучной красивой девушке из хорошей семьи (их сын стал банкиром, колесящим сейчас между Лондоном и Москвою), он завёл на моей памяти лишь одну интрижку, да и то в силу исключительной предприимчивости факультетской подруги.<br/>Учился у профессора Ямпольского вместе с Лавровым, учил (в основном учил жизни) Лаврова, писал в соавторстве с Лавровым студенческие работы, сразу же приобретавшие международную известность и сохраняющие значение до сих пор.<br/>Пил как все, а алкоголиков тогда среди нас не было. <br/>Получил (как и Лавров) все мыслимые и немыслимые награды и поощрения по окончании университета, кроме одного-единственного, но по тогдашним меркам главного: в очную аспирантуру сразу по окончании ни Гречишкина, ни Лаврова не взяли. <br/>Да и никого не взяли. Никого из упомянутых выше. А годом раньше не взяли ныне знаменитых Александра Долинина и Татьяну Черниговскую. Двумя годами раньше сугубо «платоническую» рекомендацию в аспирантуру получил и я, и она так и осталась для меня пиком научной карьеры. <br/>Жили мы, вопреки отчаянно декларируемой ненависти к «Софье Власьевне», без малейших столкновений с властями и в общем-то как сыр в масле катались. <br/>Отказ в очной аспирантуре был, естественно, списан на происки парткома с гэбухой; мысль о том, что наши профессора — либеральные и либеральнейшие — в сущности, точно такие же гнусные совки, как их идейные антагонисты, не приходила нам в голову поразительно долго; Сергея Сергеевича она так и не осенила, или, вернее, он до самого конца категорически отказывался с нею смириться. <br/>И любил уже нынешних научных буржуинов, давным-давно его предавших и от него отступившихся, так же трепетно и нетребовательно, как во дни, когда сам из кожи вон лез, чтобы стать одним из них, но, вопреки всем стараниям, так и не стал. <br/>Сразу после окончания университета (и отказа в аспирантуре) в жизни у Серёжи что-то разладилось. Где-то всё время служа (надо было кормить семью) и продолжая научное сотрудничество с Сашей Лавровым, он впервые как-то затосковал. <br/>И как раз в это время к нему, как в романах, пришла великая любовь. <br/>Он служил тогда литературным редактором в юридическом журнале. Его избранница — замужняя дама намного старше Серёжи — работала там же ответственным секретарём. Ситуацию, при всей её банальности, осложняло наличие богатого номенклатурного мужа, который долго и бурно не отпускал Дженевру, грозя влюблённым всяческими силовыми акциями и частично осуществляя их. Ну, и была семья у Серёжи. <br/>Тем не менее они поженились и прожили, как говорится, долго и счастливо. Долго, счастливо, но далеко не безмятежно. <br/>Лаврова с Гречишкиным наконец-то пригласили в Пушкинский Дом: Сашу — младшим научным сотрудником, а Серёжу — старшим техническим (то есть формально нечто среднее между лаборантом и гардеробщиком). Тем не менее это было по тем временам большой удачей и считалось великой честью. <br/>Соавторы продолжали сотрудничество и широко печатались, правда, защищать диссертацию не спешили, предпочитая сшибать пусть и скромную академическую копеечку в полукоммерческих изданиях. Серёжа, помимо того, писал курсовые и дипломные работы (да, кажется, и вступительные сочинения) будущим доцентам и профессорам с солнечного Кавказа. Не без колебаний женил Лаврушку на дочери профессора Павлова (правда, колебался в основном сам Лаврушка). <br/>В сложившейся междугородней (а отчасти и международной) компании с вечными гостями из Тарту, из Москвы, из Еревана, из Лондона и почему-то из Арканзаса много пили. <br/>Серёжа пил больше всех. В разы больше. И с какого-то момента его уже старались не приглашать, потому что напивался он сразу до невменяемости. <br/>Хуже того, он практически перестал работать. Утратил концентрацию. Не смог выполнять надлежащим образом даже тот минимальный объём исследований, который предписан в Пушкинском Доме (и коррелирует с тамошней минимальной зарплатой). <br/>Саша Лавров, продолжая сучить лапками, как заяц из рекламы батареек energiezer (сам он, впрочем, ухитрился защитить кандидатскую только к сорока), прикрывал его и покрывал, пока мог или пока не надоело. <br/>И всё-таки пока мог или пока не надоело? <br/>Не знаю. По-моему, на сей счёт правомерны обе версии. <br/>Серёжу лечили от алкоголизма (и почему-то от бессонницы) в психиатрической лечебнице и, вылечив, залечили. Теперь он уже не пил, но бесконечно много ел. Съедал в один присест двухкилограммовый кремовый торт, как незадолго перед тем «убирал» в одиночку трёхлитровую банку дешёвого портвейна. <br/>Его — рослого красавца — чудовищно, чуть ли не до двухсот килограммов, разнесло. Не выдержало сердце, и врачи окончательно предписали ему фактически инвалидный образ жизни. <br/>С наукой было покончено; от неё осталось разве что репетиторство. И, повторяю, Серёжа (а ему не было ещё сорока) изо дня в день ждал смерти. <br/>Правда, при нём неотлучно и преданно была Дженевра. <br/>Разительнее всего была, однако, психологическая перемена в духе Кена Кизи: смолоду одержимый научным и поэтическим честолюбием (а поэтические амбиции он, пусть и воровато, лелеял тоже), Серёжа раз и навсегда смирился с вынужденной внутренней эмиграцией в напускную, наигранную (а на взгляд со стороны, и натужную) нирвану ничегонеделания, ничегонежелания, никуданестремления… <br/>Отныне он околачивал груши. <br/>Отныне он сочинял стихи — трогательно-сентиментальные, изощрённо-матерные, звонко-бессмысленные, — дружески-литературоведческие эссе, какую-то, прости господи, критику и издавал всё это за собственный счёт отдельными книжечками, и рассылал, и раздаривал… <br/>И радовался каждому доброму слову во всей его очевидной необязательности… Он приходил на писательское собрание с неподъёмным полуторапудовым портфелем и торжественно, всякий раз с цветистым инскриптом, вручал свои самоделки тамошним Васям Пупкиным. <br/>Которые и литературой-то занялись исключительно потому, что всё остальное получается у них ещё хуже… <br/>Патологическое ожирение прошло. Сергей Сергеевич был в последние годы благообразно дороден и по-прежнему очень красив. <br/>И, главное, он по-прежнему любил всех! <br/>Кроме коммуняк. Я не раз спрашивал у него: а тебе-то, Серёжа, чем они досадили? <br/>И хотел, но при всей своей бестактности так и не решился, задать вопрос: разве тебя, Серёжа, сгубили коммуняки? <br/>Да он и сам знал, что не они, ни в коем случае не они. <br/>Ну, а что же его сгубило? <br/>Несовершенство мира? <br/>Пусть будет так. <br/>Сон о Серебряном веке? <br/>Пусть будет так. <br/>Академическая кукушка? <br/>Пусть будет так. <br/>Ведь и его самого все любили тоже! <br/>Все упомянутые и подразумеваемые. <br/>Иной раз думаешь: как они любят, так, может, лучше бы не любили?