<?xml version="1.0" encoding="utf-8"?><FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><genre>prose_history</genre><author><first-name>Вера</first-name><middle-name>Федоровна</middle-name><last-name>Панова</last-name></author><book-title>Голод</book-title><date>1966-1973</date><coverpage><image l:href="#cover"/></coverpage><lang>ru</lang><sequence name="Смута" number="1"/></title-info><document-info><author><nickname>rusec</nickname><email>lib_at_rus.ec</email></author><program-used>LibRusEc kit, FictionBook Editor Release 2.6.6, fb2cut 2.5.4</program-used><date value="2013-06-11">2013-06-11</date><id>68C75660-0861-41F5-BFBB-18CC2954C604</id><version>1.3</version><history><p>форм zbsh</p><p>1.3 — выделение отдельного произведения — Isais.</p></history></document-info><publish-info><book-name>Собрание сочинений : в 5 т. Т. 5: Историческая и автобиографическая проза</book-name><publisher>Художественная литература, Ленинградское отделение</publisher><city>Ленинград</city><year>1989</year><isbn>5-280-00859-1</isbn></publish-info><custom-info info-type="">Вера Федоровна Панова
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ В ПЯТИ ТОМАХ
ТОМ 5
Составители
Александр Алексеевич Нинов,
Наталья Арсеньевна Озернова-Панова
Редактор Т. Степашова
Художественный редактор В. Лужин
Технический редактор И. Литвина
Корректоры А. Борисенкова, М. Зимина
ИБ № 5239
Сдано в набор 15.07.88. Подписано в печать 20.02.89. Формат 84X108 1/32. Бумага тип. № 1. Гарнитура «Литературная». Печать высокая. Усл. печ. л. 29,4. Ус. кр.-отт. 29, 4. Уч.-изд. л. 31,87. Тираж 100 000 экз. Изд. № ЛIII-208. Заказ № 1656. Цена 2 р. 40 к. Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Художественная литература», Ленинградское отделение. 191 186, Ленинград, Д-186, Невский пр., 28. Ордена Октябрьской Революции, ордена Трудового Красного Знамени Ленинградское производственно-техническое объединение «Печатный Двор» имени А. М. Горького Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 197 136. Ленинград, П-136, Чкаловский пр., 15.</custom-info></description><body><title><p>Вера Федоровна Панова</p><p>Голод</p></title><section><p>Перед тем как явиться Смуте, два года подряд не родился хлеб на Руси.</p><p>Он и всегда-то родил на срединных землях не ахти как: сам-третей обыкновенный урожай, сам-четвёрт — хорошо, сам-пят — уже великая милость божья. Но так как много было земли, и усердия, и пота — все же обходились, держался народ.</p><p>В 1601 году нескончаемые дожди шли весну и лето, солнце не показывалось. В средине августа, когда давно жать время, колос стоял, как трава, зеленый и сырой. А пятнадцатого числа, в день Успения, грянул мороз и побил все зерно.</p><p>Собрали по закромам, что было, и посеяли, но семена не взошли: погибли в земле.</p><p>И великая сделалась беда.</p><p>Прежде всего не стало хлеба у тех, кто его сеял и собирал.</p><p>Они съели без хлеба свой скот, съели гнилое сено того года, приготовленное для скота.</p><p>Ели кору деревьев, высушивая ее и перемалывая в муку. Ели недозрелые коренья и желуди.</p><p>Потом бросили дома свои и пошли в города искать спасенья.</p><p>В городах же богатые заперли амбары, чтоб поднять цену на хлеб. Уже не бочками он продавался, как бывало, не четвертями даже, а малой мерой четвериками. Но и эту малую меру мог купить только богатый у богатого.</p><p>Господа прогоняли холопов — больно дорого стало кормить; и те уходили погибать голодной смертью.</p><p>Было так: из городов идут люди по дорогам, и в города по тем же дорогам люди идут из деревень. И все за спасеньем. А спасенья нет нигде.</p><p>Но большей частью в Москву устремлялся народ. Где царь, там должна быть управа на всякую беду.</p><p>Царь Борис тогда еще царствовал.</p><p>Он велел из своих запасов продавать хлеб по сообразной цене. Но налетели перекупщики, не досталось ничего народу из царских житниц.</p><p>Борис велел раздавать бедным милостыню: по полденьги на человека. У стены Белого города поставили столы. За столами сидели государевы раздатчики. К столам стали, извиваясь, очереди. «Кто крайний? Я за тобой».</p><p>Под охраной подвозили мешки с монетой. Голодные вытягивали шеи. У них разгорались глаза… Но раздатчики, выдавая им полденьги, совали без счета своим родичам и приспешникам, которые тоже стояли в очереди, одевшись в рубище. Опять получилась нажива для тех, кто имел и без того.</p><p>Да и что полденьги, когда бочка хлеба дошла к тому времени до пяти рублей — а прежде стоила три копейки.</p><p>Чтоб не воровали пекари, им было приказано выпекать хлеб как следует, и вес был указан хлебам, и величина. Но хлебы все равно продавались недопеченные, нарочно даже в воде намоченные, чтоб были тяжелей. Пекарей уличали и вешали, и они висели подолгу, и на груди у них, на дощечке, было написано — за что повешены.</p><p>Но дело от этого не изменилось: мертвые пекари болтались на виселицах, а живые мочили хлеб водой. До того оголтелый вор пошел, не боялся смерти вот настолечко.</p><p>И царь устал.</p><p>Он огорчился, что воры все воруют, сколько их ни стыди и ни вешай.</p><p>И что народ такой неблагодарный, что для него ни придумай, что ни сделай, все жалуется, — огорчился царь.</p><p>И рассудил: народ-то на его милостыню все течет и течет, алчущими и недовольными переполнена Москва. Как бы бунта, рассудил, не было.</p><p>И велел прекратить раздачи.</p><p>А весть о них уже далеко разлетелась. Из всех мест тянулись голодные, оберегая в себе еле тлеющее тепло жизни, в чаянии, что раздует его вновь царская щедрость.</p><p>Приходили и узнавали: ничего им не будет, надо умирать.</p><p>Впрочем, Борис велел еще отпускать из казны саваны для мертвых.</p><p>Он когда венчался на царство, то обещал, хотя никто его не тянул за язык:</p><p>— В моем царстве, — сказал, — нищих не будет.</p><p>И, взявшись за грудь своей рубашки, посулил:</p><p>— Сию последнюю разделю со всеми.</p><p>Восторг мгновения вдохновил его на эти посулы.</p><p>На деле оказалось: тягостно оно и бесплодно — делить свою рубаху на всех.</p><p>Разочарованный, раздавал саваны. Требовалось их много: с рассвета до темноты стража подбирала мертвецов и свозила их в скудельницы. С рассвета до темноты смрадные сани влачились по улицам. Нередко захватывали и тех, кто хоть и не подавал признаков жизни, но еще не умер. Бывало — при погребении стоны доносились из ямы.</p><p>Умирали же от голода двояко.</p><p>Одни иссыхали, яко мощи, так что кости проступали из-под сморщенной коричневой кожи. И, сморщась до последнего, кончались. Такая смерть почиталась легкой, и в гробу они были благообразны.</p><p>Другие же, напротив, с голодухи как бы наливались зловещей желтой жижей. Как подушки вспухали их руки и ступни, кожа на лицах натягивалась и блестела, будто смазанная жиром. Безобразен был их вид, и считалось, что сим они наказуемы за страшные грехи.</p><p>У третьих еще появлялись на теле красные и синие пятна, загнивали, обращались в язвы; из десен и горла шла кровь; зловоние трупное от них исходило еще при жизни.</p><p>Кладбищ не хватало, чтоб всех схоронить, и потому люди благочестивые, священники и мирские, нанимали своим иждивением работников копать скудельницы — обширные ямы.</p><p>Умирал человек — родные о погребении не радели: брали усопшего за руки и ноги и клали возле ворот. А поминать его ходили на скудельницы.</p><p>Еще из всего этого проистекало одно нечаянное зло: разлюбил мужик-пахарь землю-кормилицу, перестал на нее надеяться, а с надеждой из сердца ушла и любовь. Коли не кормит, рассудил, так чего же мне ее своим потом поливать. К чему усердие, если оно не вознаграждается.</p><p>А коли не на что надеяться и нечего любить — почему не уцепиться за Ивашку Болотникова?</p><p>Да за кого б ни уцепиться, абы уцепиться.</p><p>Не станет Болотникова — подавайте сюда Мнишкову Маринку. Вертихвостку, проходимку, иноверку — в самый раз годится, — что нам нынче вера? Пускай трясет тут, ведьма, юбками, сугубит заваруху. Где и быть заварухе, как не у нас.</p><p>Дмитрия воскресшего, смельчака рыжего, подайте — берем! Мы берем, мы убьем. Мы полюбим, мы погубим. Как нам захочется, как нам покажется. Вот нас сколько по дорогам, бездомных, бесхлебных, никому не нужных.</p><p>Другого Дмитрия, чернявого, Богданку-выхреста, берем тоже.</p><p>И двух Петров — царевичей.</p><p>Дважды воскресал из мертвых Дмитрий — почему не быть двум Петрам?</p><p>И от царевича Савелия не откажемся, и от Мартынки-царевича. Не было и быть не могло, говорите, таких царевичей? Ну, как знать, как знать!</p><p>Какие мы ни есть лыком шитые, но доходит и до нас через рогатки, из-за рубежей, слава увертливых молодцов в атласных кафтанах: как они по Европам вьются, сказавшись королевичами и герцогами; и живут — ай-люли! Иные престолов достигают — а мы чем хуже? И мы побудем царевичами, походим в атласе.</p><p>Что не знаем царского обхождения, что сморкаемся как-то не так этому научимся. Дай минуту передыху — научимся: не больно велика наука.</p><p>А кафтаны атласные где добудем? Да с боярских плеч сымем.</p><p>Мог бы, конечно, царь за границей купить хлеб и накормить народ. Но царю это стыдно показалось — признать перед иностранцами, что у столь великого государя — и вдруг хлеба насущного в державе нет.</p><p>Когда через Москву ехали иностранные послы, то высохших и распухших с их лохмотьями и язвами загоняли подальше, а вдоль улиц стояли сытые, в суконных и бархатных шубах, в мехах. И под угрозой казни было запрещено рассказывать иностранцам о голоде.</p><p>Только разве скроешь? Безумно думать, будто можно скрыть.</p><p>Стаи одичалых собак завывали кругом Москвы. Их тоже со дворов повыгоняли околевать. По ночам у себя в посольских хоромах, запертые в тепле и сытости, иностранцы слушали этот вой, качали головами… Все зверье обнаглело. Лисицы по дворам бегали. Одна забежала лиса, как смоль черная, невиданная. Ее убили. Какой-то отчаянный храбрец, не боящийся оборотней, купил ее шкурку за громадную цену — девяносто рублей.</p><p>И разные дива происходили в государстве. Там рыбы не стало в воде, там пташек в лесах. То родится небывалый урод, то налетит небывалая буря. По три солнца являлось в небе и по три луны.</p><p>Ночью в Кремле стояли стрельцы на карауле и видят: над дворцом несется по воздуху колесница в шесть коней, и возница в польском платье.</p><p>В польском?</p><p>Это неспроста, что в польском.</p><p>Спроста ничего не бывает.</p><p>В польском платье возница промчал над дворцом шестерых коней светлых, стрельцы видали.</p><p>Это было в морозную ночь, когда поземка опушала легким пухом ступени Красного крыльца и метель протягивала свои полотнища сквозь проемы соборных колоколен.</p><p>В ту ночь и мой предок, крепостной холоп Грибанов, стоял, быть может, там на карауле. Либо варил кашу на костре в болотниковском стане. Либо уже кончил он свою земную жизнь, и волокли его, бедолагу, в скудельницу, набитую доверху.</p></section></body></FictionBook>